Ташкент знакомства кардашев дмитрий

Стена | ВКонтакте

ташкент знакомства кардашев дмитрий

Так началось долгое знакомство Клима Ворошилова с полицией. Дмитрий Паранич: «К нам в Алчевск приехал только что освобожденный из ростовской тюрьмы рабочий-литейщик Галушко. Он Куйбышеве. Ташкент, ПО ГАМБУРГСКОМУ СЧЁТУ. Эта книга написана учёным. Учёным с мировым именем. Но сейчас на суд читателя вынесено не научное исследование. Так произошло мое заочное знакомство, которое после телефонного звонка Микоян пришел как очевидец, над которым в Ташкенте во время .. досадует наш известный астрофизик Н.С.Кардашев. Другой астрофизик Идейно-философское направление вел кандидат философии Дмитрий Гурьев.

Была и еще одна причина, побудившая мать взять сына с собой: Да, вплоть до осени года, до двенадцати с половиной лет, Клим оставался неграмотным. Учиться ему было некогда, да и негде — в деревнях и поселках, где он жил, школ не. Между тем родители, в особенности мать, очень хотели, чтобы сын учился. Простые труженики, они хорошо знали: Правда, мечты матери не шли далее того, чтобы увидеть своего сыночка читающим Псалтырь и Евангелие, но она, как только представилась возможность, послала сына в школу.

В Васильевке земская школа открылась осенью года, и с трепетом, с жадным желанием учиться переступил ее порог Клим. Поначалу ему не слишком-то повезло — учитель оказался неважным, но все же за первую школьную зиму мальчик научился писать и читать по складам. Талантливый педагог, еще очень молодой ему в году едва исполнилось двадцать летРыжков сразу же заприметил любознательного и настойчивого мальчика, сумел заинтересовать его, увлечь, направить — и вот Клим начал читать.

Сначала это были, разумеется, небольшие рассказы или повести. Постепенно пришла настоящая страсть к чтению, и вскоре Гоголь и Крылов, Пушкин и Лермонтов, Толстой и Тургенев стали его учителями и наставниками.

Ученье увлекло Клима, шло оно у него легко и споро. Рыжков даже начал поручать ему читать вслух другим ученикам в классе, проводить несложные занятия. Это еще более привлекло Клима, и он занимался теперь с утроенным старанием. Молодой педагог всячески стремился привить своим ученикам любовь к родине, к родному языку, литературе, истории.

Ташкент знакомства кардашев дмитрий

В школе он устраивал вечера, где со сцены ученики читали стихи, плясали, пели. Непременным участником этих вечеров был Клим. Он, кроме того, пел в хоре, созданном церковным регентом Ф. Народные песни, как русские, так и украинские, он сызмальства любил и умел петь, а в хоре ему поставили голос и, главное, научили понимать музыку.

Эту любовь Клим Ворошилов сохранил на всю жизнь, так же как и благодарную память о людях, приобщивших его к музыке. Старательность и рвение позволяли ему наверстать то, что было упущено в раннем детстве.

Ясный ум, отличная память и способности сделали его первым учеником в классе. Педагоги и сверстники-ученики впоследствии согласно утверждали, что учился Клим прекрасно. Пройдет много лет, и вся огромная страна будет говорить своим защитникам: Вот что писал Рыжков спустя сорок лет, будучи в эмиграции: В ту пору, однако, сыну батрака не приходилось подолгу учиться… Весной года он вновь вынужден устраиваться работать. Впрочем, искать работу далеко и долго не пришлось: Донецко-Юрьевское металлургическое общество ДЮМО вознамерилось соорудить здесь большой металлургический завод.

Одна за другой вырастали доменные и мартеновские печи, бессемеровский и пудлинговый цехи, работа кипела, и строительство напоминало муравейник. Нашлось место и для Ворошилова. Но теперь грамотный подросток мог рассчитывать не только на физическую работу. Его взяли рассыльным в заводскую контору. Служба была простой — Клим разносил по цехам приказы заводоуправления, собирал сводки. Должность рассыльного имела и то свойство, что давала возможность познакомиться с огромным заводом.

Вскоре Клим знал всех начальников, мастеров, служащих конторы и множество рядовых рабочих. С присущим ему желанием все понять присматривался он к сложной жизни завода, о которой ранее не имел и представления.

Через некоторое время ему доверили более сложную работу: Для ежедневных поездок ему дали лошадь. Ездить верхом Клим умел с детства и теперь с сумкой через плечо с удовольствием трусил на смирной лошаденке по степи. Лошадей он любил, умел за ними ухаживать и обращался ласково. Да вот беда, головные боли, последствие зверского избиения на Голубовском руднике, не прекращались, и это иногда мешало исполнению обязанностей рассыльного.

Кроме того, и это главное, Климу хотелось иметь профессию, и, конечно, профессию рабочую — его тянуло на завод, в цехи. Так он стал помощником машиниста на водокачке. Первым наставником Клима был машинист-поляк Сгожельских.

Терпеливо обучал он паренька обращению с машинами, разъяснял их устройство и назначение. Клим стремился во все вникнуть. Точно так же прилежен он и в электротехническом цехе, куда его вскоре перевели. Прилежание — немалое достоинство для всякого молодого паренька, а этот к тому же грамотен, постоянно расспрашивает старших об устройстве различных машин. И вот он сначала помощник, затем машинист электрического крана в чугунолитейном цехе. Обычно для того, чтобы проделать такой путь, требовалось два-три года работы, Климу удается это в полгода.

Он понимает, что знания его недостаточны, что надо учиться и читать. Рыжков помогает молодому рабочему, он подбирает книги для Ворошилова, и тот основательно знакомится с классикой мировой и в первую очередь русской литературы. Память у него великолепная, и многое из прочитанного, в особенности стихи, Клим знает наизусть. Каждый молодой пролетарий той поры имел сундучок, где хранил свое нехитрое имущество. Сундучок Ворошилова уцелел и после революции занял почетное место в музее на родине героя.

Неймайера и другие — круг интересов молодого рабочего был, как видно, достаточно широк. Рыжков познакомил своего ученика с преподавателями школы при заводе ДЮМО. Ворошилов с увлечением играет в спектаклях школьного театрального коллектива. От тех дней у него сохранится любопытный документ: Правление общества учащих и учивших выражает Вам, Милостивый государь, свою глубокую благодарность за горячее содействие в устройстве спектакля в Юрьевском заводе и активное в нем участие.

Спектакль дал сто десять рублей шестьдесят восемь копеек чистого сбора, который и пойдет на пособия учителям, впавшим в крайнюю нужду. Круг знакомств Ворошилова постоянно расширялся. По вечерам со своими сверстниками — рабочими Сергеем Сараевым, Павлом Пузановым, Иваном Придорожко, Епифаном Плуготаренко — он часами обсуждает положение рабочих, события в стране. Многое еще неясно Климу и его товарищам, они еще не готовы к решительной борьбе. Характер Клима толкал его к яростному сопротивлению.

Еще во время учебы в школе, на каникулах, летом, Клим подрабатывал в имении Алчевского: Работали они от зари до сумерек, получали гроши и решили забастовать. Больнее всего наказали Клима: Реакция Клима была неожиданной. Крикнув что-то оскорбительное моему обидчику, я выскочил на улицу и запустил в окно конторы булыжником. Ворошилов на улице не поздоровался с полицейским приставом Грековым, так как не знал его в лицо — тот недавно появился в рабочем поселке.

Однако Ворошилов не позволил себя избить, стал сопротивляться — и оказался в околотке. На следующий день о столкновении рабочего с приставом говорил весь завод. Так началось долгое знакомство Клима Ворошилова с полицией. Вскоре к нему действительно стали присматриваться: Надо сказать, что и учителя инцидент с приставом затронул: Полиция вскоре произведя у него обыск.

ташкент знакомства кардашев дмитрий

И все же полиция беспокоилась не зря… Дело в том, что именно в этот период, в году, на заводе ДЮМО складывается рабочий кружок, один из первых социал-демократических кружков в Донбассе.

Организатором его был Иван Алексеевич Галушко, с которым Ворошилов познакомился у матери, где Галушко столовался. Вот что писал о возникновении кружка один из друзей Ворошилова, Дмитрий Паранич: Он привез нам кое-какую политическую литературу. Клим Ворошилов набросился на литературу, как голодный на хлеб. Ворошилов в своих воспоминаниях значительную роль отводит И.

Он был старше и, что самое важное, гораздо опытнее. О Марксе и его учении к тому времени он уже кое-что прочел. Начав с самообразования, кружок рабочих постепенно перешел к чтению Добролюбова и Чернышевского, а затем и социал-демократической литературы. После отъезда Галушко руководить кружком стал Ворошилов. Теперь кружок пытается расширить свои связи с рабочими, вести среди них политическую агитацию. Собирались небольшими группками в близлежащих степных балках.

Все громче звучит голос Ворошилова. Для того чтобы так говорить, надо было обладать уверенностью в правоте своих слов, а дается она знаниями, и Клим учится. Вскоре он становится инициатором и организатором открытого выступления рабочих. Между тем полиция не забывала строптивого рабочего. На его квартире был произведен внезапный и тщательный обыск, но ничего противоправительственного найдено не.

Работал он по-прежнему машинистом крана. Наверху, под самым потолком цеха, где двигался кран, скапливались испарения и газы, шедшие из формовок с раскаленным металлом, здесь было нестерпимо душно. Обсудив положение с другими крановщиками, Ворошилов пошел к начальнику цеха и заявил, что без вентиляции они больше работать не станут.

Однако тот, как обычно, не обратил внимания на протесты рабочих. Тогда они предприняли решительный шаг. Предварительно договорившись с крановщиками, в середине смены Ворошилов остановил кран и спустился. Немедленно примчался начальник цеха: Собравшиеся вокруг рабочие поддержали его: Уже к концу смены в крыше корпуса проделали отверстия, а вскоре установили и вентиляторы. Выступление запомнилось рабочим завода, и все связывали его с именем Ворошилова.

Но он, восемнадцатилетний паренек, еще не имел тогда опыта борьбы и не мог развить этот успех. Ему и товарищам стало ясно одно: Но слежку за ним полиция продолжала, а администрация завода, как только ей представилась возможность, уволила беспокойного крановщика.

Сделать это было тем проще, что свободных рабочих рук хватало и даже с избытком. На Россию надвигался крупнейший промышленный кризис — годов. У ворот заводов толпились тысячи безработных, готовых трудиться на любых условиях, лишь бы не погибнуть с голоду. К тому времени замуж вышла и младшая сестра Анна, и на иждивении его осталась лишь мать отец вновь искал где-то лучшего места. Но устроиться на работу Клим ни в Алчевске, ни поблизости не смог, и пришлось отправиться в дальние странствия.

С неделю он блуждал по предприятиям соседнего Луганска, а затем отправился. Но через несколько дней мастер-бельгиец вызвал его в контору и с виноватой улыбкой объяснил, что должен уволить. В конторе они были одни, и мастер Ворошилов почему-то запомнил его фамилию — Стог на ломаном русском языке сказал: Русский рабочий должен защищай себя, защищай.

Затем Стог посоветовал устроиться так, чтобы полиция не знала, где он находится. Это Ворошилов понимал и сам, но получить место никак не удавалось. Более двух лет, перебиваясь случайными заработками, скитался он в поисках работы, мерз и голодал, терпел обиды и оскорбления.

За эти два года он исколесил весь юг России. Впервые открылась перед ним широкая картина жизни родной страны. Для пытливого молодого ума это давало чрезвычайно. Его все время тянуло домой, на станцию Юрьевка, где жили родные. Но в тот же вечер, когда он наконец приехал в Алчевск, стало ясно, что полиция начеку. Оставаться в Алчевске было невозможно.

ташкент знакомства кардашев дмитрий

Ворошилов отправляется в Луганск. Некоторое время он живет нелегально, а затем, в феврале года, поступает на работу на паровозостроительный завод Гартмана. Казалось, появилась возможность пожить оседло. Но через три месяца, в апреле года, его вызвали в контору и выставили за ворота завода. Снова начались странствования, вновь Ворошилов объездил весь Донбасс, побывал на рудниках Лозовки, Павловки, Жиловки.

Надо подчеркнуть, что длительная безработица, преследования полиции, жизненная неустроенность не подорвали энергии молодого рабочего парня, не заставили его раскаяться, свернуть с пути.

ТАШКЕНТ ♛ Дома Богатых Узбеков ♛ Ташкентская Рублёвка

Напротив, во время своих мытарств он непременно ищет общения с единомышленниками. Осенью года он снова в Луганске, некоторое время скитается без работы, и вдруг — встреча на улице. Рыжков к тому времени стал заведовать школой при заводе Гартмана и, конечно, принял горячее участие в судьбе ученика и товарища. Видимо, аттестация Рыжкова была очень хорошей, так как Ворошилова взяли на работу.

Однажды Рыжков привел ко мне молодого человека, очень моложавого на вид, прямо мальчика. Больше я не стал разговаривать и принял молодого человека. Так Ворошилов стал работать на заводе Гартмана. Здесь, среди донецких пролетариев, ему предстояло стать революционером, членом революционной партии.

Эти слова, сказанные В. Лениным в адрес одного из корифеев русского рабочего движения, в адрес Ивана Васильевича Бабушкина, в полной мере могут быть отнесены и к Ворошилову.

Такими людьми и была сильна партия большевиков. Солдатом ее становится Клим Ворошилов. Город этот в долине реки Лугани при впадении в нее речки Ольховой возник в конце восемнадцатого века, когда здесь построили казенный литейный завод. Ещё со времен БАМа, до университета, я решил стать физиком-теоретиком, а судьба бросила меня в астрономию.

Я мечтал о, глупец удрать оттуда в физику, для чего почитывал соответствующую литературу. Увы, я очень быстро обломал себе зубы: Помню, как я был угнетён этим обстоятельством — значит, конец, значит, не быть мне физиком-теоретиком! И всё же — почему я запихнул её в свой рюкзак? И почти сразу же об этом забыл. Ибо каждый день изобиловал событиями.

Над нашим вагоном победно высилась ёлочка, которую мы предусмотрительно срубили ещё в Муроме — лесов в Средней Азии ведь не предвиделось… Как часто она нас выручала, особенно на забитых эшелонами узловых станциях, когда с баком каши или ведром кипятка, ныряя под вагонами, через многие пути мы пробирались к родной теплушке. Прибитая к крыше нашего вагона, елочка была превосходным ориентиром. Недаром в конце концов её у нас стащили.

Ташкент знакомства кардашев дмитрий

Мы долго эту потерю переживали. Вот это было событие! И я совсем забыл про странного юношу, которого изредка бессознательно фиксировал боковым зрением — при слабом, дрожащем свете коптилки, на фоне диких песен и весёлых баек паренёк тихо лежал на нарах и что-то читал. И только подъезжая к Ашхабаду, я понял, что он читал моего Гайтлера! Мне стало не по. Судите сами — я, аспирант, при всём желании не смог даже просто прочитать хотя бы первый параграф этого проклятого Гайтлера, а мальчишка, студент третьего курса, не просто прочитал, а проработал вспомнилось, что, читая, он ещё что-то записывалда ещё в таких, прямо скажем, мало подходящих условиях!

Но чувство это быстро улетучилось. Начиналась совершенно фантастическая, весёлая и голодная, ни на что не похожая ашхабадская жизнь. Была наша школа использовалась как общежитие на улице Энгельса, 19, около русского базара. Была эпопея изготовления фальшивых талонов на предмет получения нескольких десятков тарелок супа с десятком маленьких лапшинок в каждой из них, путём слива, получалось две-три тарелки супа более или менее нормальной консистенции — все так делали….

И многое другое. Например, чтение лекций в кабинете Партпроса одному-единственному моему студенту Моне Пикельнеру, впоследствии ставшему украшением нашей астрономической науки. Кончилась ашхабадская эвакуация, я поехал в Свердловск, где находился родной Государственный астрономический институт.

Это было тяжелейшее время: Меня не брали в армию из-за зрения. Иногда просто не хотелось жить. В апреле года — ранняя пташка! Странно, но я плохо помню детали моей тогдашней московской жизни. В конце года вернулся и мой шеф по аспирантуре, милейший Николай Николаевич Парийский.

Встретились радостно — ведь не виделись три года, и каких! Пошли расспросы, большие и малые новости. Но всё имеет свой конец, и список общих друзей и знакомых через некоторое время был исчерпан.

И разговор вроде бы пошёл уже не о самых животрепещущих предметах. Между делом Николай Николаевич сказал: Даже Виталий Лазаревич Гинзбург ему в подмётки не годится.

Это было так характерно для Николая Николаевича, известного в астрономическом мире своей крайней рассеянностью. А я подумал тогда: Кто же среди них этот выдающийся аспирант? И в то же мгновение я нашёл его: На ближайшем осеннем собрании академик Яков Борисович Зельдович сказал мне: Еле протиснувшись сквозь густую толпу, забившую фойе Дома учёных, Я. Я его узнал сразу — только глаза запали ещё глубже. Странно, но лысина совершенно не портила его благородный облик.

Он был очень тронут, и, похоже, у нас обоих на глаза навернулись слёзы. Что же мне подарить ему к его летнему юбилею? Не разрешили бы вы временно поместить в вашу палату одного симпатичного доктора наук?

Кризис, когда я вполне реально мог умереть, уже миновал. Я три недели пролежал на спине — чего никому не желаю говорят, сейчас от этой методы отказываются — и правильно делают.

С постели меня ещё не подымали, но, слава богу, моё тело могло принимать любые положения на койке. Принимал многочисленных гостей — родных и сослуживцев. Меня все так нежно любили, баловали — короче говоря, мне было хорошо. Просьба Людмилы Романовны не привела меня в восторг — я привык к свободной жизни в отдельной палате; но, с другой стороны, нельзя быть эгоистичной свиньёй, и я согласился. Таким образом, в моей палате появился новый жилец, оказавшийся чрезвычайно интересным человеком.

Это был известнейший скульптор-антрополог Михаил Михайлович Герасимов. В отличие от меня он был ходячий и притом, несмотря на солидный возраст, необыкновенно активный и бодрый. Часами рассказывал он про своё удивительное ремесло, пограничное между наукой и искусством и совершенно немыслимое без интуиции и изрядной дозы шарлатанства.

Мнения антропологов о работе Герасимова я не знаю — просто у меня нет знакомых антропологов. Но я почти уверен, что это мнение будет близко к мнению скульпторов. Уж такая сложилась судьба у Михаила Михайловича — впрочем, как и у многих других талантливых людей, деятельность которых в той или иной степени необычна.

Общаясь почти две недели с Михаилом Михайловичем, я уверовал в его метод и только такими и представляю себе исторические личности, воскресшие из праха благодаря уникальному таланту и прозорливой интуиции этого замечательного человека.

Например, меня абсолютно убеждает реставрированное Герасимовым лицо старого казаха с огромными скулами — великого князя Ярослава Мудрого. Ведь мать и бабушка князя Игоря были половчанки… Удивляла меня и работа Михаила Михайловича по линии уголовного розыска, когда ему удавалось по черепу, пролежавшему зиму под снегом, восстановить облик жертвы преступления и тем самым способствовать торжеству правосудия.

И уж совсем трудно было оторваться от пугающе достоверных физиономий неандертальцев и прочих наших пещерных предков. Всё же в конце этих двух недель я порядком устал от своего необычного однопалаточника — слишком много было разговоров, а я ещё был слаб. И как-то раз, решив взять инициативу в свои руки, я сказал ему: С чего это вдруг здоровый, молодой 47 лет!

Тут, может быть, и не всё ладно. Вопрос будет раз и навсегда снят! Герасимов как-то необыкновенно ядовито засмеялся. Я всю жизнь об этом мечтал. Последний раз я это сделал два года. И каждый раз мне отказывают. Сообщение Михаила Михайловича меня взволновало. В моём изощрённом в выдумывании всякого рода гипотез о природе космических объектов мозгу одна удивительная догадка о причине отрицательного ответа директивных органов на просьбу знаменитого учёного сменяла другую.

Ведь не постеснялись же вскрыть гробницу Тамерлана за день до начала Отечественной войны тем самым, кстати, существенно осложнив мобилизацию в Средней Азии. Может быть, они усмотрели в поведении императора намёк на то, что непристойно цепляться всеми силами за мирскую власть? Началась новая жизнь, появились новые заботы. И я постепенно стал забывать и Герасимова, и проблему Фёдора Кузмича. Скоро я узнал, что Герасимов умер — а какой был бодрый, весь переполненный планами! Прошло ещё 10 лет. Как обычно, рубеж февраля-марта я проводил в Малеевке.

Дни проходили однообразно и очень хорошо: Вечером прогуливался по Большому кругу с компанией знакомых, полузнакомых и незнакомых людей. В числе прочих я изредка совершал такой круг с неизвестным мне до этого человеком — кряжистым стариком Степаном Владимировичем.

У него были необыкновенно густые сизые брови, из-под которых сверкали голубизной совершенно детские. Старый моряк, участник гражданской войны, потом красный профессор; ещё недавно читал в каком-то вузе курс политэкономии. Очень хорошо знал русскую литературу.

И вообще старик был интересный. Как-то морозным вечером мы совершали с ним обычный круг, и вдруг Степан Владимирович спрашивает меня: Я стал лениво соображать: Засмеявшись, Степан Владимирович поведал мне удивительную историю.

Значительно менее известно, что в этом декрете был секретный пункт, предписывавший вскрывать могилы царской знати и вельмож на предмет изъятия оттуда ценностей в фонд помощи голодающим. И вот, когда раскрыли гробницу, перед изумлённой, занятой этим кощунственным делом командой предстал совершенно не тронутый тлением, облачённый в парадные одежды граф. Особенных сокровищ там не нашли, а графа выбросили в канаву. Но я его уже больше не слушал. Там просто сейчас ничего нет — совсем как в склепе графа Орлова!

Долго я тогда ходил среди покалеченных мраморных властелинов Франции. Когда из мрака аббатства вышел на освещённую ярким солнцем площадь, первое, что увидел, была дощечка с названием улицы, вливавшейся в площадь. На дощечке была надпись: Говоря откровенно, в плане медико-акушерском я до сих пор не знаю, что это. Как-то никогда не интересовался, как не интересуюсь, будучи дважды инфарктником, как работает моё бедное сердце. С четвёртого класса помню, что там, то есть в сердце, есть какие-то предсердия, желудочки и клапаны, но что это такое — ей-богу, не знаю и знать не хочу.

Это, конечно, связано с моим характером, в котором фаталистическое начало играет немалую роль. Оправдалась ли эта примета на моей судьбе? Перебирая многие годы, которые я успел прожить, я должен прийти к заключению, что, как ни кинь, я был довольно везучим человеком!

Но, конечно, в смысле везучести мне далеко до моего любимого и талантливейшего ученика Коли Кардашева пишу по старой привычке — речь идёт о члене-корреспонденте Академии наук, заместителе директора Института космических исследований Николае Семёновиче Кардашеве.

Слава о его фантастической везучести, так же как и его научная репутация, прочна и солидна. В качестве примера я могу привести два случая, которые произошли, что называется, на моих глазах. В последний момент Колю, который входил в нашу делегацию, задержали в Москве по причине выявившихся неприятностей в руководимом им космическом эксперименте. На четвёртый день работы конгресса, смертельно усталый, ночью в приплёлся в крохотную модерновую клетушку студенческого общежития, где мы обитали.

Зашёл к соседу Всеволоду Сергеевичу Троицкому за кипяточком и застал там… сидящего и пьющего чай, солнечно улыбающегося Колю! С ним случилась просто фантастическая история.

В последний момент неприятности удалось ликвидировать тоже ведь везение, и ещё какое! Ничего не зная, он сидел в полупустом первом классе полагается членам-корреспондентам и, расслабившись после недавнего московского аврала, пил томатный сок.

Тут какой-то Кардашев пишет очередной вздор по этим дурацким внеземным цивилизациям! Как у них разговор развивался дальше, я не знаю. Но только вышли они из самолёта вполне довольные друг другом. И тут Коля обратил внимание на солидный эскорт, встречающий прямо у трапа его спутника, оказавшегося… советским послом в Канаде! Через несколько дней после этого группа советских делегатов конгресса поздно вечером гуляла по пустынным улицам Монреаля.

Стояла кромешная тьма, и в нескольких шагах впереди себя я мог различить только белую рубашку Юры Парийского сын Николая Николаевича, моего давнего шефа по аспирантурешедшего рядом со своим бывшим однокурсником Колей.

И вдруг я вижу, что Юра и Коля почему-то остановились, а когда я с ними поравнялся, Коля держал в руках бумажку, которую он только что поднял с мостовой. Бумажка оказалась ассигнацией в 25 долларов, при нашей полной нищете — немалый капитал! Я рассказал только о двух случайных эпизодах, имевших место буквально на моих глазах за очень короткое время. Можно было много рассказывать о других случаях с Колей, более или менее сходных с только что описанными, но я этого делать не.

Ведь речь идёт о моей везучести. Повторяю, что мне, конечно, далеко до Коли, но кое-какие примеры я постараюсь привести. Собственно говоря, это целый студенческий городок, состоящий из пары десятков двухэтажных деревянных бараков. Теперь я, конечно, понимаю, что это было редкостное по своей убогости жильё. Совершенно убийственным был транспорт: Не забыть мне лютые зимы в обледенелых, еле ползущих и подолгу стоявших на Крестовском путепроводе, трамвайных вагонах.

Поездка в один конец иногда занимала до полутора часов. Но все мы, юноши и девушки, населявшие эти бараки, были так молоды, так веселы и беззаботны! Особенно летом, когда рядом чудесный старинный парк, окружающий Шереметевский дворец, где мы в тени вековых дубов иногда даже занимались.

Ещё не были залиты асфальтом дорожки этого знаменитого парка. Ещё только-только начиналось строительство ВДНХ. Ещё не была построена чудовищная Останкинская башня. Ещё можно было купаться и кататься на лодках в Останкинских прудах. И вообще полная железобетонная реконструкция этого северо-западного угла Москвы была впереди.

Тогда мы были ещё близки к природе и порядочно удалены от деканатов и вузкомов. Нравы господствовали довольно дикие. Подобно волнам прибоя, нас захлестывали разного рода массовые психозы.

То это была итальянская лапта — своеобразный гибрид волейбола и регби, то бильярд на подшипниковых шариках, то карты. В этих увлечениях мы совершенно не знали меры о, юность! Так, например, я однажды, получив стипендию, всю ночь играл с Васей Малютиным в очко и под утро, играя по маленькой, продулся до нуля. Боже, как я ненавидел тогда серьёзного и методичного Васю, как я бесился оттого, что проигрывал в эту идиотски-примитивную игру, где, казалось бы, шансы сторон абсолютно равны, но тем не менее, вопреки всем законам теории вероятности, он выигрывал, а я проигрывал!

Причём никакого мухлежа с его стороны заведомо не. Вот тут-то я понял, что самая сильная страсть в жизни — это страсть отыграться. Как я прожил тот месяц, не помню. А ещё у нас была шахматная эпидемия. В те далёкие годы в Москве проходило несколько международных шахматных турниров с участием таких светил, как Ласкер, Капабланка, Эйве.

Затаив дыхание, мы следили за титанической борьбой за шахматную корону мира между Алехиным и Эйве. Конечно, мы исступлённо болели за бывшего москвича Алехина, хоть и был он эмигрантом. В этом отношении мы опережали своё время и идеологически находились уже в послевоенных годах расцвета русского патриотизма.

ташкент знакомства кардашев дмитрий

Эти турниры создавали благоприятный климат для возникновения эпидемии шахматной лихорадки, принявшей самые уродливые формы. Даже сейчас я слышу торжествующий рык счастливого победителя: А сейчас глубоко к ним равнодушен, если не сказать.

Тут особенно отличался ваш покорный слуга. Дело в том, что я одно время жил в одной комнате с упомянутым выше Васей Малютиным. Долгими часами он сидел за убогим столом в комнате общежития, упорно вгрызаясь в гранит науки. Изредка я ему помогал — мне очень легко давался математический анализ. И вот я заметил за Васей одну удивительную особенность. Вечерами во время чаепития он, забавы ради, клал на стол стопку пилёного сахара-рафинада, далеко оттягивал свой огромный средний палец, после чего со страшной силой бил им по стопке.

Результат был весьма впечатляющий — стопка превращалась в сахарную пудру! Не следует забывать, что куски сахара были не прессованными, как сейчас, а кристаллическими, огромной твёрдости. Этот эксперимент не удавалось повторить никому. И мне в голову пришла необыкновенно коварная идея: Тонкость моего расчёта состояла в том, что, как я полагал, меня как соседа и консультанта Вася будет щёлкать не в полную силу.

Как это ни странно, Вася довольно легко согласился на роль общежительского палача, исполняя её с царственным величием. Несчастные жертвы сами приходили к Васе, что-то жалобно скуля, Вася же спокойно спрашивал: Всё делалось на основе абсолютной честности. Сотрясений мозга, кажется, ни у кого не было, хотя в этом я не вполне уверен. На первом этаже обитали историки.

По этой и другим причинам уровень подготовки историков первого набора был соответствующий. В те далёкие времена я был задиристый, худой мальчишка, болезненно самолюбивый. Не преуспев в итальянской лапте и в шахматных блицах, я решил самоутвердиться в весьма оригинальном жанре. Подростком и юношей я очень много читал, жадно интересуясь прежде всего историей и географией. У меня была незаурядная память она и сейчас, слава богу, пока не подводит.

И вот я всенародно объявил, что каждый нормальный физик, будучи культурным человеком, неплохо знает эту самую историю, во всяком случае, не хуже, чем жалкие историки, живущие внизу.

Но, кроме того, мы ещё знаем физику, эту царицу всех наук, в то время как пижоны-историки не знают даже закона Ома, не говоря уже об уравнении Шрёдингера или, скажем, канонического распределения Гиббса.

Слушая такие слова, физики одобрительно ржали, в то время как историки дико возмущались. И тогда я предложил им неслыханный поединок: В противном случае я проиграл! Представляете, какой тут поднялся ажиотаж! Поединок состоялся тут же, и, к великому позору жалких гуманитариев, я выиграл! На первом этаже воцарилось подавленное настроение. Зато резко улучшилась успеваемость историков — уж очень им хотелось меня посрамить. Но и я не терял времени даром: Я мог перечислить в любом порядке всех римских императоров, не говоря уже о всяких там Меровингах, Валуа и Пястах; особенно хорошо знал даты.

Все последующие турниры — а они происходили примерно раз в месяц — оканчивались для бедных служителей музы Клио катастрофическим разгромом. Я полагаю, что этому способствовали ещё неслыханно оскорбительные условия поединков. Что и говорить, я нагнал на этих историков большого страху! Выражением этого страха был случай со скромной провинциалочкой — историчкой Тамарой Латышкиной, готовившейся к экзамену по истории средневекового Востока. Бедняжке никак не удавалось запомнить имя первого сёгуна династии Токугава, знаменитейшего Хидэёси, далёкого предтечи таких японских милитаристов, как жупел моей юности Савва Иванович Араки генерал был православный!

И тогда Тамара, движимая чувством жгучей ненависти, смешанным с восхищением, решила запомнить это мудрёное имя, пользуясь мнемоническим правилом: Хидэёси — худо Ёсе то есть мне, Иосифу. На её злую беду, экзаменовавший её профессор Заходер спросил её как раз про сёгунат. И тут на вопрос об имени человека, за четыреста лет до экзамена сказавшего: Заходер был, конечно, потрясён. Через несколько десятков лет я встретил весьма представительную полную даму — видного нашего индолога Тамару Филипповну Девяткину.

Вспоминая подробности этого забавного эпизода нашей далёкой юности, мы много смеялись. Ещё вспоминаю, как я портил кровь милому маленькому Эльке Таубину.

Дело в том, что уроженец Белоруссии Элька был фанатическим поклонником белорусской культуры, и посему я любую дискуссию по этому сюжету заканчивал якобы невинным вопросом: Элька с воплем кидался на меня с кулаками — дело в том, что я вообразил, будто бы по-белорусски эта фраза должна была звучать гораздо менее лирично — обстоятельство, бывшее главным козырем в моей концепции… Младший лейтенант Илья Евсеевич Таубин был убит на родной и любимой белорусской земле в самом начале войны.

Спустя четверть века меня нашёл в Москве совершенно незнакомый мне молодой человек и робко спросил, не рисовал ли я когда-то в общежитии студента Таубина. Это был сын Эльки, родившийся уже после его гибели. У них с матерью не осталось никакой, даже самой маленькой, фотокарточки мужа и отца.

В комнатах общежития уровень идейно-воспитательной работы был особенно низок. Мне запомнилось легкомысленное поведение моего товарища по комнате Мишки Дьячкова. Толстоватый, неуклюжий и косоглазый, он был большим театралом, одно время работал статистом в Малом театре, часто с убийственной серьёзностью декламировал нечто патетическое.

Братва обычно помирала со смеху. Никогда не забуду, как однажды он, внезапно вскочив из-за стола, откинул голову назад и, грозя кулаком висевшему на стене изрядно засиженному мухами портрету Вождя, прошипел: Вот тут уже никто не смеялся — все сделали вид, что как бы ничего не слышали.

Временами он в лицах изображал невероятно комические диалоги между ними, во многом предвосхищая развитие событий в уже близкие судьбоносные годы.

И ещё вспоминаю острую сцену. Ворошилова, Будённого, Блюхера, Егорова и Тухачевского. Учитывая низкий уровень тогдашней техники, это была довольно сложная процедура, обычно длившаяся несколько часов. И вот однажды врывается в нашу комнату Мишка и буквально вопит: Оказывается, он видел, как снимали портрет Блюхера… Ребята в своей массе были славные и абсолютно порядочные — стукачей у нас было мало.

Но они, конечно, были, и скоро мы это почувствовали в полной мере. Один за другим стали исчезать кое-кто из наших товарищей. Мы же продолжали резвиться, как уэллсовские элои солнечным днём. Колю мы прозвали Гоголем за поразительное внешнее сходство с классиком. Только ростом наш Коля был покрупнее своего великого земляка.

ташкент знакомства кардашев дмитрий

Может быть, это и было причиной его гибели? Украинский национализм ему, при наличии злой воли, ничего не стоило приклеить! В нашей двадцать пятой комнате ребята были как на подбор — весёлые и очень компанейские; помочь товарищу было нашей первой заповедью. Но в семье не без урода: Звали его Николай Макарович Зыков. Был он значительно старше нас и, мягко выражаясь, не блистал красотой. Очень низкий, изрытый глубокими морщинами лоб, маленькие, близко посаженные рыскающие серые глазки и почему-то больше всего запомнившаяся глубокая ямка на подбородке.

От него всегда исходил какой-то мерзкий, кислый запах. Прежде всего, это был невероятно злобный зануда и резонёр. Быстро раскусив его, мы игнорировали его поучения, а над идиотскими рацеями о любви и девушках излюбленная тема либо откровенно издевались, либо просто пропускали мимо ушей. Иногда мы разыгрывали с ним не вполне безобидные шутки. Вспоминаю, как Мишка Дьячков как-то с убийственной нежностью спросил Зыкова: Колина морда озарилась сиянием — наконец-то он получил нормальный отклик на свои тирады.

Он долго и нудно стал отвечать на Мишкин вопрос в утвердительном смысле. Боже, какой тут поднялся скандал! Ты просто, Коля, дурак, так сказать, в персональном смысле. Вот я вас выведу на чистую воду! Это мы были глупцы, если смотрели на эту безобразную сцену как на потеху.

Обвинение в троцкизме было смертельно опасным. Какие же мы были идиоты, если этого не понимали! Особенно люто Зыков ненавидел. У него на это были свои резоны. Ему очень трудно давалась наука, хотя работал он до изнеможения. Мне же всё давалось легко. К тому же я имел глупость мальчишество скрывать свои упорные занятия в Ленинской библиотеке, куда я часто ездил, и изображал дело так, будто совсем не занимаюсь.

Я этим сознательно бесил Колю, доводя его до исступления. В довершение всего, он был неравнодушен к Шуре, которая очень скоро стала моей женой.

Мои забавы не могли, конечно, пройти для меня даром. Я внезапно почувствовал, что на факультете случилось что-то новое, даже страшное: Внешне вроде всё было по-старому.

Но это была только видимость. От меня однокурсники стали отворачиваться, как от чумного. Якобы по рассеянности перестали здороваться.

Даже факультетский сторож Архиереев, личность историческая помнил Лебедева и чуть ли не Умовастал на меня поглядывать как-то странно. В те времена такая обстановка могла означать только одно: Даже я, птичка Божия, стал это понимать. На душе стало невыразимо пакостно. Особенно, когда бросал свой взгляд на Зыкова, даже не пытавшегося скрыть своё торжество, хотя и ставшего непривычно молчаливым. Я почти перестал появляться на факультете. В такой накалённой обстановке взрыв мог произойти в любую минуту, и он произошёл!

Вертуальные знакомства сайт

Случилось это в полдвенадцатого ночи. Мы все четверо, уже раздетые, лежали по углам на своих койках и читали. Лицо негодяя исказилось злобой.